…Как известно, И. Солоневич восхищался “смиренными” государями Московского периода, противопоставляя их “волюнтаристу” Петру. Незаметный, безличный собиратель, прозаический работник, “герой будней” — таким видится Солоневичу “иконографический” образ русского государя, да и русского человека вообще. Нелюбовь “народного монархиста” к Петру — это типичная неприязнь принципиального, “идейного” обывателя к Личности, к Герою, к сверхчеловеческому. Бытие Нации в истории Солоневич представляет не как мистерию героического преодоления Судьбы, не как битву Героя с Драконом, но как монотонное копошение множества поколений “муравьёв”. Соответственно, в центре его внимания - безличное, усредненное, массовое нечто; он подчеркнуто игнорирует принцип вождизма, а также саму фигуру Народного Вождя, который фокусирует в себе Дух и Волю Нации и одновременно является Отцом Нации, ее “плавильщиком”.

В споре Солоневича с Петром проявился конфликт, уже не одно столетие двоящий русскую душу, конфликт между “Русью” и “славянщиной”. То есть между изначальным, нордическим, северно-арийским ядром нашей души и позднейшими энтропийными наслоениями, сформировавшимися под воздействием “татарщины”. Это проявление вечной войны солнечного с лунным, первичного с вторичным, мужского с “бабьим”, динамики со статикой, Огня со Льдом. Глашатаем косной, негерои­ческой стихии и выступает Солоневич, а также славянофильство как таковое, традиционно антипетровское.

Петр Великий — это грандиозная реакция русской души на отступление от своей нордической, фаустовской парадигмы. Над страной, утратившей волю к Жизни, к Истории встала титаническая фигура Властелина Судьбы, бросившего вызов нацио­нальной энтропии. Своим появлением коронованный “фюрер” резко оборвал вереницу московских государей, отмеченных, за исключением Ивана Грозного, скорбной печатью “тихого собирателя” Калиты. В лице Петра Герой совершил революционное возвращение в русскую историю. Петр не отступал от национальных основ, напротив, он заново обретал их, твердые и холодные, как северные скалы. Беда “славяневичей” в том, что они, возросшие в гнилых испарениях “татарщины”, густо облепившей наши духовные твердыни, именно ее, “татарщину”, считают исконной основой. Петр — это Великая Чистка, это Русская революция во имя нашего белого, нордического первородства. Именно этим пафосом отмечены и строительство новой, Северной столицы, и вызывающий отказ от долгополой, вяжущей, “азиатской” одежды, всего тягучего, вязкого быта, и обильные немецкие “вливания”, бывшие своего рода нейтрализатором темного неарийского, ордынского духа, обво­локшего “Русь”. Петр обращён не на Запад, а на Север - к Гиперборее, к “Руси”. И в самом его отказе от московского наименования монаршего титула сказался не “безродный космополитизм”, а осмысление России как основной части Белого Мира, как Белой Империи.

Петр — образец вождя национал-революционного типа (недаром им восхищался Муссолини). Он воспринимал Россию не как нечто раз и навсегда Ставшее, а как Становление, Возможность, Творчество. Если для “славянщины” высшей ценностью является преходящая историческая форма, то Петр устремлен к гиперборейскому архетипу России, который зовет не из прошлого, а из будущего — отсюда футуристический террор Петра против обветшавшей московской квази-Руси. Вообще Национальная Революция, как справедливо отметил (в отличие от русофилов) русофоб А. Янов — это парадигма русской истории. Петербургская империя была совсем не похожа на Московию, а империя Сталинская — на Петербургскую, но, тем не менее, всё это — Россия, Третий Рим, каждый раз восстающий из праха в неузнаваемо новом, небывалом обличии. Завтрашний лик России будет еще более фантастичен и невероятен, но истинные русские узнают в нем вечный Северный Свет.

Детище Петра — Петербург — прямо-таки подавляет людей обывательского склада своим “лунатизмом”, ибо стоит на “тектоническом разломе” русской истории. Этот сюрреалистический город пронизан, высвечен фонтанирующим излучением ее глубинных, метаисторических пластов. Это огромный “магический кристалл”, сплетение сущностных энергий русской Почвы, вызванных волей Вождя. Это — дерзновенная попытка спроецировать на земную поверхность вечный гиперборей­ский архетип, его призрачная голограмма, уже двести лет злящая своей “нерусскостью” защитников “теремков”, “кокошников” и прочих этнографических частностей. “Славянщина” любит “подтатаренную” старушку Москву, ей неуютно в нордическом Питере, пронизанном холодным дыханием Вечного Полюса. Питер — для людей “Руси”. Москва — это “слишком человеческое”, а Петербург — это сверхчеловеческое.

Однако при всей ее “полярности”, полное осмысление личности Петра возможно только в контексте одного из ключевых символов Национальной Революции — скрещенных Меча и Молота, означающих союз двух начал: сакрального, царского, рыцарского и народно-трудового. Более того: сам Царь-плотник был живым воплощением этого союза. Петр органически связан с народной стихией, открыт ей, не боится ее. Как и подобает национал-революционному вождю, он беспощадно выбрасывал на свалку истории старую, выродившуюся псевдоэлиту и смело черпал из масс кадры для элиты новой —- молодой, динамичной, веселой.* Весьма показательна симпатия Петра к Степану Разину, которого, как говорят, он хотел бы видеть среди своих сподвижников. Петр, к сведению Солоневича, действительно народный монарх и, кстати, из всей плеяды наших венценосцев, только его можно представить героем известного авангар­дистского тезиса К. Леонтьева: русский Царь во главе социалистического движения.

Сама эпоха соединяла в нераздельном символе Меч войны и террора с Молотом Национального Созидания. Царская длань заново освятила принцип Труда, заново освятила Молот, вернув ему древнеарийское значение сакрального атрибута Творца-Вседержителя. Вдохновение Войны и Стройки, в которых заново рождалась Нация, роднит петровскую Россию с Италией 20-х, Германией 30-х, с империей Сталина.

Пронизанные солнцем верфи, ветер дерзания, ветер небывалого, невиданные флаги с синими андреевскими крестами - как непохожа эта революционная Империя на отяжелевшую, усталую, покорную Судьбе позднюю Московию! Распахнувшийся перед Россией морской простор стал воплощением ее исторического прорыва, русской победы над энтропией. “Властелин Судьбы”, “державец полумира” - бессмертны слова поэта о Медном Всаднике, простершем десницу в арийском салюте, знаменуя русскую волю к власти - над Пространством, Временем, Историей, а также презрение к полураздавленным “славяневичам”, третье столетие хрипящим из-под копыт: “Ужо тебе!”... И вы, борцы за “общечеловеческие ценности”, видящие в Петре своего, поберегитесь. Не быть России вместилищем говенной либерально-рыночной “золотой середины”. Россия не изменит себе, не изменит Национальной Революции.

РОССИЯ СНОВА ЖДЕТ ВЛАСТЕЛИНА СУДЬБЫ

"Земщина" №101 1995 г.